vincent
«Сейчас мне ясно: всё, что я писал, — напряжение между тем, что я вижу, и тем, что у меня внутри»
Это никогда не было про «красиво», всегда про «невыносимо, но нужно это зафиксировать». Представьте, что я живу в 2026 году: наверняка был бы аккаунт, публика, быстрый отклик. Возможно, признание пришло бы вовремя, но суть не в том, что тебя не замечают, а в том, что самому от себя не отвернуться.
Все началось не с ярких и известных большинству картин. Мой путь начался с демонстрации реальной жизни самых обычных людей и их самой обычной жизни
Только к тридцати годам я решился взять в руки кисть
Мне хотелось рисовать то что я вижу и чувствую, а не то, чего от меня ждут. Я верил в искренность, мне казалось в творчестве важно быть честным перед собой и другими, но люди не понимали мои рисунки
В Голландии я писал крестьян, землекопов, тёмные интерьеры. «Едоки картофеля" — моя первая серьёзная работа. Тогда я ещё не понимал технику и цвет, но знал, что путь будет не из легких
{1885} Едоки картофеля
{1882} Девочка в лесу
{1885} Крестьянка, чистящая картофель
Весной 1885 года я написал «Едоков картофеля». Пять крестьян за столом, в тусклом свете лампы, едят картошку, которую сами вырастили своими руками.
Критики говорили: «Слишком грубо. Слишком темно. Уродливо». Но я хотел показать именно это — настоящий труд, настоящую усталость, честность.
Критики говорили: «Слишком грубо. Слишком темно. Уродливо». Но я хотел показать именно это — настоящий труд, настоящую усталость, честность.
Почему так мрачно?
Я использовал землистые тона — коричневый, серый, чёрный. Это были цвета почвы, угольной пыли, грубого хлеба. Я хотел, чтобы зритель почувствовал вес этой жизни.
В то время я думал: «Цвет — это украшение, а я пишу правду». Позже, в Париже, увидев импрессионистов, понял, что цвет тоже может быть правдой, но иной правдой.
В то время я думал: «Цвет — это украшение, а я пишу правду». Позже, в Париже, увидев импрессионистов, понял, что цвет тоже может быть правдой, но иной правдой.
Потому что я писал жизнь, которую видел: шахтёров, крестьян, ткачей. Людей, которые работали в темноте, жили в темноте, умирали в темноте
В нынешнее время меня назвали бы «социальным художником» или «документалистом», и это было бы справедливо, но тогда я просто писал то, что чувствовал: сочувствие, уважение и гнев на мир, который использует этих людей и не видит их.
{1884} Ткач у станка
Сейчас могу назвать вещи своими именами: тогда мне казалось, что алкоголь — не зависимость, а часть жизни, как холод или усталость; спирт никогда не был для меня развлечением, скорее способом притупить шум внутри и сделать его менее резким хотя бы на время. Абсент казался продолжением цвета — резким и ярким, почти как мои краски. Теперь вижу, что это была иллюзия: алкоголь искажал видение, а не усиливал его. Граница между вдохновением и разрушением тогда была почти незаметной. Пьянство помогало выключить голову, курение держало руки занятыми, когда я не мог писать, кофе заставлял встать и работать, когда тело отказывало.
Люди связывают моё искусство с этими состояниями, будто зависимость была необходима, но я писал не благодаря этим привычкам, а вопреки им. Если бы у меня было больше покоя и поддержки, работы, возможно, были бы другими, не хуже, просто другими. Я не жалею так, как принято жалеть, но понимаю, как легко перепутать временное облегчение с решением и как трудно остановиться, когда хоть что‑то уменьшает боль. Если бы я мог обратиться к себе тогда, я бы не сказал «перестань», я бы сказал: «это не помогает так, как тебе кажется».
сегодня у меня был бы диагноз — и не один
Биполярное расстройство
Пограничное расстройство личности
Хроническая депрессия
Тревожное расстройство
Посттравматическое стрессовое расстройство
Алкогольная зависимость
В моё время алкоголизм считался моральным пороком. Тебя называли «пьяницей», «слабаком», «распутником». Лечение: молитвы, сила воли, изоляция в психиатрической больнице.
Cегодня зависимость рассматривают как болезнь мозга: есть терапия, группы поддержки, медикаменты и понимание связи с травмой, психическими расстройствами и окружением.
Я бы хотел жить в этом времени
Переезд в Арль стал для меня перерождением, я искал южный свет, который режет глаза и заставляет всё пульсировать, там я почувствовал, что могу дышать. Жёлтый дом стал мастерской и убежищем, я работал без остановки и писал подсолнухи, ночные кафе и поля пшеницы — всё, что горело во мне так же ярко, как и вокруг.
Одиночество — это не отсутствие людей, Это отсутствие понимания
Когда Гоген приехал, я думал, что начинается нечто большое, но мы оказались слишком разными, упрямыми и сломанными по‑разному, и ссора закончилась криком, кровью и тишиной, после чего понял, что всегда буду один не потому что хочу, а потому что так устроен.
{1890} Портрет доктора Гаше
{1888} Жёлтый дом
{1888} Подсолнухи
Кей отвергла меня, Сьен использовала, Марго чуть не покончила с собой из‑за меня. Я не умел любить правильно и любил как художник — всепоглощающе и разрушительно, хотел раствориться в другом человеке и только причинял боль себе и им.
Каждый раз всё заканчивалось непониманием, отторжением и болью. Я был слишком интенсивен, слишком требователен и слишком сломан, хотел быть любимым так же сильно, как любил, но любовь требует баланса, а я знал только крайности.
Возможно, если бы жил сейчас, всё было бы иначе и я нашёл бы кого‑то, кто понял бы мою глубину и не испугался, но скорее всего проблема была не во времени, а во мне.
Я влюблялся в идею спасения, а не в реального человека и хотел быть нужным любой ценой. Каждый раз думал, что встретил ту, которая меня поймёт, и каждый раз ошибался. Любовь для меня всегда была катастрофой, но я продолжал мечтать о ней до самого конца
современники сказали бы: у тебя проблемы с границами, привязанностью и созависимостью
Мой взгляд
Моё отношение к современному искусству сочетает восторг и ужас в равной мере: восторг от свободы, потому что теперь можно быть кем угодно и нет академий, диктующих, как «правильно» писать, нет одного верного стиля, можно рисовать на iPad, собирать инсталляции из хлама, снимать видео и пробовать NFT.
Ужас — от того, что искусство стало товаром ещё больше, чем в моё время. Галереи, аукционы, миллионы за квадрат Малевича. Искусство для инвестиций, для статуса, для Instagram-постов. Где здесь душа? Где боль? Где правда?
Несмотря на это, я понимаю: я бы делал то же самое. Постил бы в соцсети. Искал бы подписчиков. Надеялся на виральность. Потому что признание — это то, чего мне не хватало всю жизнь.
Мне кажется, я бы полюбил уличное искусство. Не всё, конечно, но сама идея того, что изображение может жить не в музее, а прямо на стене города, среди дождя и случайных прохожих, кажется очень честной. Когда кто‑то рисует ночью на бетоне без разрешения, в этом остаётся риск, а без риска искусство быстро превращается в интерьер.
Кто из современников меня вдохновляет?
Дэвид Хокни
В 93 года он всё ещё рисует на iPad пейзажи Йоркшира. Он понимает цвет так же, как я — не как украшение, а как эмоцию. Его бассейны такие же синие, как моё ночное небо. Мы бы могли часами говорить о том, как передать свет. Он один из немногих, кто не предал живопись ради концептуализма.
Яёи Кусама
Японская художница, она творит из своих галлюцинаций. Бесконечные горошины, зеркальные комнаты, тыквы. Десятилетия провела в психиатрической клинике — и превратила это в силу. Мы бы поняли друг друга без слов. Оба знаем, каково это — видеть мир не так, как другие, и не иметь выбора, кроме как показать это.
Марина Абрамович
Марина — перфоманс-художница, она превращает своё тело и боль в искусство. Часами сидит неподвижно, позволяя людям делать с ней что угодно. Я понимаю это стремление — отдать себя полностью, до конца. Мы оба знаем: настоящее искусство требует жертвы, не метафорической, а реальной.
Это была не просто переписка. Это была исповедь, дневник, терапия. Каждое письмо — крик о помощи, завёрнутый в рассуждения об искусстве. Писал о цвете, о композиции, о Делакруа и японских гравюрах, а между строк всегда было одно и то же: «Я один. Мне больно. Мне страшно. Не оставляй меня».
за 10 лет я написал более 650 писем
Тео был больше, чем брат. Он был моим спонсором, агентом, терапевтом, единственным другом. С 1880 года он присылал мне деньги каждый месяц — сто пятьдесят франков, иногда больше. Он называл это «инвестицией в моё искусство», но мы оба понимали правду: без него я бы умер на улице. Тео работал в парижской галерее Goupil & Cie, продавал картины модных художников, получал хорошую зарплату и половину отдавал мне — безумному брату, живущему в деревне и пишущему картины, которые никто не хотел покупать.
Что я чувствовал? Благодарность, вину, стыд, любовь, злость, зависимость — всё сразу. Радовался, что он есть, и ненавидел себя за то, что не могу обойтись без его помощи. Каждый раз, когда просил денег, чувствовал себя меньше, слабее, неудачником. Не мог бросить живопись и пойти на «нормальную» работу: если брошу, что у меня останется? Кем я буду?
Тео поддерживал не только художника, он поддерживал человека, который разваливался на части
Тео никогда меня не упрекал. Ни разу. Он мог бы сказать: «Винсент, тебе тридцать пять, найди работу», но он так не делал. Он верил, что однажды это окупится. Он умер через полгода после меня, в тридцать три, от горя и болезни. Я чувствую, что убил его — медленно, но убил.
Он бы постил мои работы в социальных сетях и писал: «Поддержите моего брата‑художника». Суть осталась бы той же: один человек, который не отпускает твою руку, даже когда ты тянешь его на дно. Тео поддерживал не только художника. Он поддерживал человека, который разваливался на части, и это было намного сложнее.
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Тео
К письму прилагаю небольшой рисунок. Я выполнил его в прошлое воскресенье. Утром дочь моей квартирной хозяйки умерла (ей было 13 лет). Это вид коммуны в Стрехэме: большая, покрытая травой территория, с дубами и ракитником. Всю ночь шёл дождь, поэтому то там, то тут размытая земля, молодая весенняя трава сочно-зеленого цвета.
18.04.1875
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Тео
Я не полностью отвергаю идею заниматься в Академии живописи, например я мог бы посещать вечерние занятия, если есть места и если они не слишком дороги.
Но цель моя на данное время — научиться делать подходящие для продажи рисунки, с тем чтобы сразу начать кое-что зарабатывать на жизнь, мне это сейчас очень нужно.
Научившись управляться с карандашом, акварелью, офортом, я смогу вернуться туда, где живут шахтеры и ткачи, чтобы научиться работать с натуры более основательно, нежели я делал до сих пор. Но сначала нужно накопить знания и овладеть техникой.
Но цель моя на данное время — научиться делать подходящие для продажи рисунки, с тем чтобы сразу начать кое-что зарабатывать на жизнь, мне это сейчас очень нужно.
Научившись управляться с карандашом, акварелью, офортом, я смогу вернуться туда, где живут шахтеры и ткачи, чтобы научиться работать с натуры более основательно, нежели я делал до сих пор. Но сначала нужно накопить знания и овладеть техникой.
15.10.1880
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Тео
Помнишь ли ты, как я писал тебе в прошлом письме, что был на картофельном рынке? Я вернулся домой с множеством набросков, это было восхитительно, но вот тебе пример отношения гаагских жителей к художникам: парень из-за моего плеча, а может быть из окошка, плюнул мне на бумагу жевательным табаком — временами случается множество неприятностей. И тем не менее не нужно придавать большого значения таким вещам; это не означает, что люди плохи, просто они ничего не понимают и принимают меня за сумасшедшего, когда смотрят, как я рисую размашистые линии и энергично штрихую, что для них ровным счетом ничего не значит.
В последнее время я только и занимался тем, что рисовал на улице лошадей. Иногда мне хочется иметь лошадь в качестве модели. Например, вчера я услышал, как кто-то позади меня сказал: «Что это за художник, который рисует задницу коня вместо того, чтоб рисовать его спереди». Меня это замечание повеселило.
Я получаю удовольствие, делая наброски на улице, и, как уже писал в моем последнем письме, я хотел бы, чтобы эти упражнения вывели меня в моем деле на определенный уровень.
Я весь в краске, так что даже запачкал ею это письмо.
В последнее время я только и занимался тем, что рисовал на улице лошадей. Иногда мне хочется иметь лошадь в качестве модели. Например, вчера я услышал, как кто-то позади меня сказал: «Что это за художник, который рисует задницу коня вместо того, чтоб рисовать его спереди». Меня это замечание повеселило.
Я получаю удовольствие, делая наброски на улице, и, как уже писал в моем последнем письме, я хотел бы, чтобы эти упражнения вывели меня в моем деле на определенный уровень.
Я весь в краске, так что даже запачкал ею это письмо.
11.09.1882
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Тео
Вот набросок головы, который я только что сделал. Подобный ты получил в моем недавней подборке этюдов, которые я тебе присылал. Он был самым большим из них. Написан он более гладко, на этот раз я отказался от энергичных мазков, и потому тональность этой работы довольно-таки отличается от предыдущих.
Я не брался за головы, пока не научился как следует писать землей, в дальнейшем, конечно, я продолжу эти упражнения. Если у меня все получится и удастся заработать хотя бы сколько-нибудь денег, так чтобы я смог снова немного попутешествовать, я бы отправился в шахтерский край писать головы людей, добывающих уголь.
Тем не менее я продолжаю терпеливо работать, пока я полностью не буду уверен в том, что я делаю. Набравшись достаточно опыта, я буду работать значительно быстрее, чем сейчас, и за месяц, предположим, я смогу делать около тридцати этюдов.
Я не брался за головы, пока не научился как следует писать землей, в дальнейшем, конечно, я продолжу эти упражнения. Если у меня все получится и удастся заработать хотя бы сколько-нибудь денег, так чтобы я смог снова немного попутешествовать, я бы отправился в шахтерский край писать головы людей, добывающих уголь.
Тем не менее я продолжаю терпеливо работать, пока я полностью не буду уверен в том, что я делаю. Набравшись достаточно опыта, я буду работать значительно быстрее, чем сейчас, и за месяц, предположим, я смогу делать около тридцати этюдов.
15.05.1885
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Эмиль Бернар
Сейчас я увлечен написанием фруктовых деревьев в цвету — розовыми персиками, бело-желтыми грушами. Я наношу мазки без какой бы то ни было системы. Неравномерно прохожусь кистью по холсту и оставляю все как есть.
Кое-где краска ложится густыми пятнами, местами холст остается непокрытым ею вовсе, местами незаконченным, где-то я поправлял, где-то даже не делал попыток. Результат, как мне кажется, получился настолько беспокойным и раздражающим, что вряд ли доставит удовольствие людям предвзятым и имеющим устойчивые представления о технике.
Я работаю всегда непосредственно на месте и в моем рисунке всегда стараюсь схватить главное; потом я стараюсь вместить это в плоскости и облечь в контуры, экспрессивные или же нет, но в любом случае зримые. Я наполняю пространство контуров красками, они тоже предельно просты: все, что является почвой, было выдержано в одном фиолетовом тоне все, что является небом, было голубым по тону; растительность была бы зелено-голубой или еще зелено-желтой, с преувеличенным в этом случае содержанием желтого или голубого.
Кое-где краска ложится густыми пятнами, местами холст остается непокрытым ею вовсе, местами незаконченным, где-то я поправлял, где-то даже не делал попыток. Результат, как мне кажется, получился настолько беспокойным и раздражающим, что вряд ли доставит удовольствие людям предвзятым и имеющим устойчивые представления о технике.
Я работаю всегда непосредственно на месте и в моем рисунке всегда стараюсь схватить главное; потом я стараюсь вместить это в плоскости и облечь в контуры, экспрессивные или же нет, но в любом случае зримые. Я наполняю пространство контуров красками, они тоже предельно просты: все, что является почвой, было выдержано в одном фиолетовом тоне все, что является небом, было голубым по тону; растительность была бы зелено-голубой или еще зелено-желтой, с преувеличенным в этом случае содержанием желтого или голубого.
09.04.1888
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Джон Рассел
Как всегда, давно собирался написать тебе, но был чрезвычайно занят работой. В настоящее время здесь во всю идет сбор урожая, и я почти все время пишу в полях.
Местные жители напоминают мне персонажей из произведений Золя.
И Мане полюбил бы их такими, какие они есть, и город как таковой ему бы понравился. Бернар все еще в Бретани, уверен, что он там много и успешно работает.
Гоген тоже в Бретани, но его снова мучают боли в печени. Я хотел бы быть сейчас рядом с ним или чтобы он приехал сюда.
Мой брат устроил выставку десяти работ Клода Моне — тех, что он сделал за последнее время, например, среди них есть пейзаж с красным закатом и группой темных пихтовых деревьев на берегу моря. Красное солнце отбрасывает оранжевые или кроваво-красные отсветы на сине-зеленые деревья и землю. Я хотел бы увидеть это.
У моего брата, насколько мне известно, есть еще одна прекрасная картина — две темнокожие женщины беседуют, это одна из тех картин, которую Гоген написал на Мартинике. Макнайт сказал мне, что видел в Марселе новый натюрморт с цветами Монтичелли.
Я должен спешить с письмом, потому как в голове моей множество разных мыслей, и если я немедленно не заполню этот лист, то начну рисовать, и тогда ты не получишь это письмо.
Я слышал, что в Салоне есть прекрасная голова — работа Родена.
Неделю я был на побережье, и очень может быть, что скоро снова отправлюсь туда, где песчаный берег плоский, а фигуры высокие и прямые, как у Чимабуэ.
Я работаю на «Сеятелем»: огромное поле, полностью фиолетовое, небо и солнце очень желтое; это очень сложно передать на холсте.
Местные жители напоминают мне персонажей из произведений Золя.
И Мане полюбил бы их такими, какие они есть, и город как таковой ему бы понравился. Бернар все еще в Бретани, уверен, что он там много и успешно работает.
Гоген тоже в Бретани, но его снова мучают боли в печени. Я хотел бы быть сейчас рядом с ним или чтобы он приехал сюда.
Мой брат устроил выставку десяти работ Клода Моне — тех, что он сделал за последнее время, например, среди них есть пейзаж с красным закатом и группой темных пихтовых деревьев на берегу моря. Красное солнце отбрасывает оранжевые или кроваво-красные отсветы на сине-зеленые деревья и землю. Я хотел бы увидеть это.
У моего брата, насколько мне известно, есть еще одна прекрасная картина — две темнокожие женщины беседуют, это одна из тех картин, которую Гоген написал на Мартинике. Макнайт сказал мне, что видел в Марселе новый натюрморт с цветами Монтичелли.
Я должен спешить с письмом, потому как в голове моей множество разных мыслей, и если я немедленно не заполню этот лист, то начну рисовать, и тогда ты не получишь это письмо.
Я слышал, что в Салоне есть прекрасная голова — работа Родена.
Неделю я был на побережье, и очень может быть, что скоро снова отправлюсь туда, где песчаный берег плоский, а фигуры высокие и прямые, как у Чимабуэ.
Я работаю на «Сеятелем»: огромное поле, полностью фиолетовое, небо и солнце очень желтое; это очень сложно передать на холсте.
17.06.1888
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Тео
Вчера и сегодня я работал над «Сеятелем», которого сейчас полностью переделал. Небо — желто-зеленое, земля — фиолетово-оранжевая. Я уверен, что картину подобного рода можно написать из этого великолепного вида, и я надеюсь, что однажды она будет сделана или кем-то, или мною.
«Сеятель» Милле бесцветный и серый, как картины Израэльса.
Можно ли написать «Сеятеля» в цвете, с одновременным контрастом желтого и фиолетового (как желтый и пурпурный плафон с Аполлоном Делакруа), можно или нельзя? Конечно, можно! Тогда сделай это! Как говорит папаша Мартен, «тут нужно создать шедевр». Ты берешься за работу, и тут же все начинает обрушиваться до метафизики колорита, как у Монтичелли, в дьявольски нескладную сумятицу, из которой сложно найти выход.
Здесь действительно прекрасный цвет. Если говорить о зеленом, то у меня еще есть вид на Рону — железный мост у Тринкетайля — где небо и река цвета абсента, набережные — лилового оттенка, люди, опирающиеся локтями на парапет, черноватые, сам мост — насыщенного синего с нотами яркого оранжевого и интенсивного зеленого веронеза на голубом фоне. Это снова незаконченный этюд, но здесь я ищу чего-то более надрывного, а значит, надрывающего сердце.
«Сеятель» Милле бесцветный и серый, как картины Израэльса.
Можно ли написать «Сеятеля» в цвете, с одновременным контрастом желтого и фиолетового (как желтый и пурпурный плафон с Аполлоном Делакруа), можно или нельзя? Конечно, можно! Тогда сделай это! Как говорит папаша Мартен, «тут нужно создать шедевр». Ты берешься за работу, и тут же все начинает обрушиваться до метафизики колорита, как у Монтичелли, в дьявольски нескладную сумятицу, из которой сложно найти выход.
Здесь действительно прекрасный цвет. Если говорить о зеленом, то у меня еще есть вид на Рону — железный мост у Тринкетайля — где небо и река цвета абсента, набережные — лилового оттенка, люди, опирающиеся локтями на парапет, черноватые, сам мост — насыщенного синего с нотами яркого оранжевого и интенсивного зеленого веронеза на голубом фоне. Это снова незаконченный этюд, но здесь я ищу чего-то более надрывного, а значит, надрывающего сердце.
18.06.1888
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Тео
Я чувствовал себя больным, когда писал «Цветущие ветки миндаля». Если бы я был в состоянии продолжать работу, я бы сделал и другие деревья в цвету. Но сейчас они почти все уже отцвели, мне действительно не везет.
30.04.1890
Отправленные
vincentvangogh@gmail.com
Кому: Поль Гоген
Я все еще работаю над кипарисами, и последний вариант — ночное небо с блеклой луной, вернее, тонким полумесяцем, едва выглядывающим из густой тени, отбрасываемой землей, и звезда, если угодно, преувеличенно ярко сияющая нежно-розовым и зеленым на ультрамариновом небе, по которому плывут облака. Внизу — дорога, очерченная высокими желтыми камышами, за нею виднеются предгорья Альп, старый постоялый двор с окнами, освещаемыми оранжевым, и очень высокий кипарис, очень прямой и очень мрачный.
На дороге — желтая повозка с белой лошадью и две фигуры путников. Очень романтично и так характерно для Прованса.
Вот идея, которая, возможно, вам понравится; сейчас пытаюсь сделать несколько этюдов пшеничного поля — хотя не могу нарисовать их — ничего, кроме голубых и зеленых колосьев, листья которых похожи на длинные зеленые ленты, сверкающих на солнце розовым, но уже слегка желтеющих, окаймленных бледно-розовыми запыленными цветами, это вьюнки обвивают стебель.
После этого я хотел бы написать несколько портретов на очень ярком и спокойном фоне. Различные оттенки зеленого, но равной ценности, которые сливаются в единое целое, и вибрации этого будут вызывать мысли о тихом шуме, который издают колышущиеся при легком ветерке хлеба. Передать такие сочетания цвета и оттенков — задача не из легких.
На дороге — желтая повозка с белой лошадью и две фигуры путников. Очень романтично и так характерно для Прованса.
Вот идея, которая, возможно, вам понравится; сейчас пытаюсь сделать несколько этюдов пшеничного поля — хотя не могу нарисовать их — ничего, кроме голубых и зеленых колосьев, листья которых похожи на длинные зеленые ленты, сверкающих на солнце розовым, но уже слегка желтеющих, окаймленных бледно-розовыми запыленными цветами, это вьюнки обвивают стебель.
После этого я хотел бы написать несколько портретов на очень ярком и спокойном фоне. Различные оттенки зеленого, но равной ценности, которые сливаются в единое целое, и вибрации этого будут вызывать мысли о тихом шуме, который издают колышущиеся при легком ветерке хлеба. Передать такие сочетания цвета и оттенков — задача не из легких.
19.06.1890
Отправленные
Я чувствовал, что время заканчивается
После инцидента с Гогеном я сам согласился на лечение в Сен‑Реми и продолжал писать: звёздное небо, кипарисы, ирисы в саду, краски стали ярче, мазки смелее; затем переезд в Овер‑сюр‑Уаз под присмотром доктора Гаше означал ежедневную работу — поля пшеницы, портреты, церковь.
{1890} Сад доктора Гаше в Овере
{1888} Персиковое дерево в цвету
Казалось, что каждый мазок — прощание, каждый цвет — последний крик. Я не хотел умирать, но не знал, как жить дальше, и работал словно одержимый.
27 июля 1890 года я выстрелил себе в грудь в поле. Умер два дня спустя, на руках у брата Тео.
27 июля 1890 года я выстрелил себе в грудь в поле. Умер два дня спустя, на руках у брата Тео.
Сегодня мои картины стоят миллионы. Мои "Подсолнухи" впервые были проданы за 40 миллионов долларов. Моё имя знают во всём мире. Мои картины храняться в частных коллекциях
Ирония в том, что это всё, чего я хотел при жизни, — чтобы мои работы увидели люди, чтобы кто‑то их купил, чтобы я мог хотя бы покрыть расходы на краски. Я мечтал о признании, но получил его слишком поздно
Дорога ведёт, но не объясняет. Кипарис стоит как знак, звезда — как ориентир. Сейчас вы видите путь, а я чувствовал направление, этого было достаточно. Не обязательно знать, куда идёшь. Иногда важно просто идти.
{1890}
ДОРОГА С КИПАРОСОМ И ЗВЕЗДОЙ
О проекте
- Этот сайт — воображаемый взгляд на жизнь Винсента Ван Гога, рассказанную от первого лица в современном контексте.
Разработка сайта
